Тиша, который стал королём. История Александра Алехина

Александр Алехин в период расцвета шахматной карьеры. Характерный образ чемпиона мира — элегантный, сосредоточенный. Этот портрет передает интеллектуальную мощь и харизму одного из величайших шахматистов в истории.

Часть 1: Тиша из дворянского гнезда

Александр Александрович Алехин родился 31 октября 1892 года в Москве, в семье, где денег было столько, что их, вероятно, хватило бы на то, чтобы купить маленькую африканскую страну. Отец, Александр Иванович, принадлежал к старинному дворянскому роду, владел поместьем под Воронежем и дослужился до предводителя дворянства, что по тем временам означало, что он умел носить мундир, говорить правильные вещи на собраниях и не слишком раздражать губернатора. Мать, Анисья Ивановна, была дочерью того самого Прохорова, основателя Трёхгорной мануфактуры, империи, которая кормила пол-Москвы и приносила такие барыши, что внукам можно было не работать до конца жизни, а просто играть в шахматы, путешествовать по Европе и коллекционировать дорогие безделушки. Было у этой сказки одно «но»: мать Алехина, по воспоминаниям современников, приобрела зависимость от морфия и редко покидала спальню. Видимо, жить с мужем-дворянином и четырьмя детьми было настолько утомительно, что без химического успокоительного не обойтись. Впрочем, детям она, кажется, не мешала — и они ей тоже. Ничего личного, просто бизнес. И морфин.

Саша был младшим из четверых детей, и его домашнее прозвище звучало как-то совсем не по-чемпионски — Тиша. Тиша, который потом станет четвёртым чемпионом мира и которого будет носить на руках восторженная толпа в Буэнос-Айресе. Тиша, который навсегда останется в истории двух мировых войн. Тиша, который напишет антисемитские статьи в нацистской газете, чтобы получить выездную визу. Возможно, именно это прозвище и толкнуло его на путь великих свершений — когда тебя называют Тиша, хочется доказать всему миру, что ты не просто Тиша, а грозный Александр, чемпион, лев.

Шахматы он освоил в семь лет — и тут же заболел менингитом. Болезнь была настолько серьёзной, что лечить его на дом приезжал знаменитый педиатр Нил Филатов, который, выполнив свои прямые обязанности, оставался сыграть в шахматы со старшим братом Алексеем. Саше, который только что открыл для себя шахматы, играть запретили на три года. Отныне думать запрещено. Тиша, сиди в углу и не напрягайся. Поговаривают, что он бредил шахматами днём и ночью, только в отличие от Бет Хармон он обходился без психотропных транквилизаторов. И возможно, именно этот период и породил в нём ту бешеную одержимость, которая будет гореть в нём всю жизнь — он копил энергию, как сжатый шахматный динамит, который потом взорвётся так, что ударной волной накроет весь мир.

В 1902 году Москву посетил американский маэстро Гарри Пильсбери, проведший в шахматном клубе сеанс одновременной игры вслепую на 22 досках, причём Алексей Алехин сыграл с ним вничью. Алехин младший высоко ценил Пильсбери и позже он писал: «Пильсбери был после Морфи, бесспорно, величайшим шахматным дарованием Америки». И это событие произвело сильнейшее впечатление на Александра, который, вероятно, с тех пор решил, что если его старший брат, игравший так себе, смог сделать ничью с самим Пильсбери, то он сам, как человек с непомерными шахматными амбициями, способен достичь большего и конкретно так навалять Пильсбери. Впрочем, до Пильсбери он так и не добрался — зато добрался до чемпионского титула.

Он учился в гимназии Поливанова — одной из самых престижных школ в Москве, где его одноклассниками были будущие поэты, литературоведы и музыковеды. Пока они писали эссе о символизме Блока, с трагическими лицами читали друг другу стихи о быстротечности бытия, он плевал на поэтов, на символизм, на быстротечность бытия — всё это казалось ему каким-то странным, скучным спектаклем, где актёры сами не понимают своей роли. А вот посидеть за шахматной доской часов 5 в поисках сильнейшего хода - то, что надо, вот она страсть и динамика. Оттого одноклассники запомнили его нелюдимым, эгоистичным и циничным, ибо по большей части времени он сидел на задней парте, решал задачи, играл вслепую с воображаемым соперником и обдумывал ходы в партиях по переписке с корреспондентами из разных стран. Учителя на него махнули рукой, одноклассники считали занудой, и только старший брат Алексей, который тоже играл в шахматы и продувал ему с завидной регулярностью, видел в нём что-то большее.

Юный Александр Алехин в годы учебы в Императорском училище правоведения.

Первую турнирную победу Алехин одержал в 1905 году в гамбитном турнире по переписке. Ему было тринадцать. Он уже тогда знал, чем будет заниматься всю жизнь, даже если родители, наверное, надеялись, что он станет юристом, депутатом или хотя бы просто богатым бездельником. В 1909 году шестнадцатилетний Алехин приехал в Петербург и выиграл Всероссийский турнир любителей памяти Чигорина. Все ждали, что победит кто-то из опытных мастеров, но приехал гимназист из Москвы, разобрал всех по косточкам и увёз домой вазу, изготовленную на Императорском фарфоровом заводе. Можно представить, как он ехал в поезде из Петербурга в Москву — в обнимку с фарфоровой вазой, размышляя о том, какое применение найти столь чудесному трофею. После этой победы он получил звание «маэстро» и начал печататься в шахматной прессе. Кстати, организаторы турнира, вероятно, думали, что победителем станет кто-то постарше, кому ваза пригодится для сервировки стола. Алехин в свои шестнадцать был так юн, что ему больше пригодилась бы коллекция марок, но у него была ваза — и он её, судя по всему, не разбил по дороге.

В 1910 году он занял седьмое место на турнире в Гамбурге, в 1911 году в Карлсбаде — восьмое-одиннадцатое с двадцатью шестью участниками. Он учился быстро, впитывал опыт, и его стиль становился всё более агрессивным, атакующим, не капабланковским — не ждать ошибки соперника, а создавать её самому. Он поступил в Императорское училище правоведения — элитное заведение, выпускавшее юристов для государственной службы, — но мысли его были далеко от права, они были там, где играли сильнейшие шахматисты мира. В 1914 году он закончил училище семнадцатым из сорока шести — середняк, который не появился бы на радарах, если бы не шахматы. В том же году он добился первого большого успеха в своей жизни - занял третье место на Петербургском турнире, где собрались Ласкер, Капабланка, Тарраш, Маршалл. Он проиграл Ласкеру, но выиграл у Тарраша — заявка: «Я здесь, я будущий чемпион». После турнира он сказал Петру Романовскому, что готовится к матчу с Капабланкой. На замечание, что чемпион — Ласкер, Алехин уверенно ответил: «Вскоре Капабланка сменит Ласкера».

19 июля 1914 года в Мангейме на 19-м конгрессе Германского шахматного союза он шёл на первом месте с отрывом в очко опередив Видмара, Шпильмана, Брейера, Маршалла, Рети, Яновского, Боголюбова, Тарраша, Тартаковера и других. 1 августа Германия объявила войну России, турнир прервали за шесть туров до конца и Алехина объявили победителем вручив 1100 марок. Алехин и ещё десять русских шахматистов, участники основного и побочных турниров, были интернированы как граждане вражеского государства. После короткого пребывания в полицейском участке в Мангейме его переслали в военную тюрьму Людвигсхафена, куда он попал из-за найденной у него фотографии, где был снят в форме воспитанника Училища правоведения, которую полицейский принял за форму офицера русской армии.

Александр Алехин в форме воспитанника училища правоведения.

После того как их отпустили, Алехин вместе с другими русскими попытался на поезде уехать в Баден-Баден. Однако их сняли с поезда в Раштатте и поместили в тюрьму, где Алехин оказался в одной камере с Боголюбовым, Рабиновичем и Вайнштейном — компания, которая могла бы составить неплохой шахматный клуб, если бы не решётки на окнах. Как рассказывал Алехин журналисту после возвращения в Россию, обращение там было ужасное, впрочем, позже, сравнивая с тюрьмой в Одессе, где ему пришлось побывать в 1919 году, Алехин называл ту обстановку идиллической. Шахматисты проводили время, играя между собой вслепую — единственный вид досуга, для которого не нужны были ни доски, ни фигуры, ни разрешение надзирателей. Один раз Алехин был помещён в карцер на три дня за то, что улыбнулся во время прогулки дочери тюремщика. Как бы то ни было, улыбка Алехина вышла дорогой — в прямом смысле слова, учитывая, что за неё пришлось заплатить тремя днями одиночества, которые он, впрочем, мог потратить на мысленные партии с самим собой. В середине августа шахматистов перевели из раштаттской тюрьмы в гостиницу в Баден-Бадене, где они оставались под надзором полиции. Затем был издан приказ, предписывающий отпустить всех негодных к воинской службе, и интернированные прошли медицинское освидетельствование. Ему удалось убедить врача, что он болен — сыграть роль больного для человека, который потом будет обыгрывать Капабланку в психологической дуэли, было несложно, — его отпустили. Сначала он пытался уехать через Базель и Геную, но пароход до Одессы долго не отправлялся, поэтому Алехин, имевший достаточно средств, поехал в Петроград через Францию, Великобританию и Швецию и прибыл в Россию только в конце октября. По пути в Стокгольме Алехин, соскучившийся по тактильным ощущениям от прикосновения к шахматным фигурам - дал сеанс одновременной игры на 24 досках выиграв на 18 из них.

После возвращения в Россию Алехин, видимо, решил, что лучший способ адаптироваться к мирной жизни — это играть в шахматы так часто, как только позволяют силы и расписание. 5 ноября в Москве состоялся его сеанс на 33 досках, сбор от которого пошёл в пользу раненых солдат. Несколько раз он давал сеансы в пользу пленных русских шахматистов, а деньги от сеанса в Петроградском политехническом институте ушли студенту Петру Романовскому, который тоже сидел в плену. С начала 1915 года Алехин вошёл в один из комитетов Земгора по оказанию помощи больным и раненым.

Сеанс одновременной игры в 1914 году.

Летом 1916 года Алехин отправился на фронт добровольцем в качестве помощника начальника передвижного санитарного отряда. Он лично выносил раненых с поля боя, за что получил две Георгиевские медали и был представлен к ордену Святого Станислава. Он был дважды контужен, но даже в госпитале умудрялся играть в шахматы с местными любителями и давать сеансы вслепую. После лечения в сентябре он вернулся в Москву. В октябре Алехин провёл сеанс вслепую в Одессе, сбор от которого пошёл в фонд «Одесса — Сербии». Затем он попеременно играл в Москве и Петрограде, пока 23 февраля 1917 года революция не прервала его шахматную деятельность на три года.

Часть 2: Билет на свободу

Революция 1917 года лишила Алехина всего — дворянства, состояния, страны, справедливости, потому что в новой России, где всё решали классовая принадлежность и умение говорить правильные слова. Родители к этому моменту скончались, брат Алексей смотрел на происходящее с ужасом, а сестра Варвара пыталась пристроиться в новой реальности. Алехин остался один на один с историей, которая не собиралась делать ему скидку на шахматный талант. В 1918 году он выиграл трёхкруговой турнир в Москве, а осенью собрал чемодан и уехал на юг, в Одессу. Официально — чтобы участвовать в планировавшемся там турнире, который так и не состоялся. Неофициально — потому что в Москве запахло красным террором, и Алехин, у которого были все основания считать, что его дворянское прошлое может стать фатальным, решил не испытывать судьбу. В Одессе он бедствовал и зарабатывал игрой на ставку в кафе, как захудалый шулер, который, впрочем, мог переиграть любого, кто садился напротив. Это было унизительно — человек дворянского рода, который еще недавно был звездой шахмат международного уровня, теперь играет на деньги с подвыпившими голодранцами.

В апреле 1919 года Одессу заняли части Красной армии и пришлось заканчивать с азартными играми и искать новый способ выживания. И пока с документами и архивами была полная неразбериха Алехин умудрился пристроиться в инотдел Одесского губисполкома, но правда ненадолго и вскоре его арестовала ЧК. Одни говорили, что его взяли за связь с деникинской контрразведкой, другие — что просто за дворянское происхождение, третьи — что он подписал какую-то бумагу с крупной суммой денег, которая показалась подозрительной. Алехин сидел в тюрьме, и, по его собственным словам, тамошние условия были гораздо хуже немецких — питание отвратное, туалет в ведре, никаких прогулок, только камера и надежда, что кто-то наверху решит, что шахматист может быть полезнее живым, чем мёртвым. Его спасло вмешательство — по одной версии, члена Всеукраинского ревкома Мануильского, по другой — Христиана Раковского, который знал шахматиста лично. Алехин вышел из тюрьмы в конце июня, живой, но, вероятно, с новым пониманием того, что в России ему больше не место.

Он вернулся в Москву, где 5 марта 1920 года женился на Александре Батаевой — первой из четырёх жён, и этот брак, как и все последующие, не был ни спокойным, ни долговечным. В 1920 году Алехин, вероятно под влиянием сестры Варвары, поступил в только что открывшуюся Государственную школу киноискусства под руководством Владимира Гардина. И вот будущий чемпион мира, которого через семь лет будет носить на руках толпа в Буэнос-Айресе, учится быть киношником. Он ходил на лекции, смотрел, как режиссёры строят кадры, но скорей всего в уме в этот момент у него крутилась мысль что-то вроде: стоит ли белыми в шотландской партии размениваться на d5 перед рокировкой. Он бросил киношколу так же быстро, как и поступил и в том же году он выиграл чемпионат Москвы, не проиграв ни одной партии.

Алехин за шахматной доской в парке.

Зиму 1919—1920 годов он провёл в Харькове, работал в Военно-санитарном управлении, а по дороге заразился тифом, но справился с болезнью. В мае 1920 года он вернулся в Москву на должность следователя Центророзыска Главного управления милиции, где в его обязанности входили поиски пропавших без вести, опознание задержанных и работа со старыми учётными картотеками. В октябре того же года он занял первое место на Всероссийской Олимпиаде, которую позже назовут первым чемпионатом страны. Вторым был Романовский, отставший на очко, а Алехин снова подтвердил, что он сильнейший в России. Но Россия от этого не становилась теплее и роднее.

В декабре 1920 года Алехин отправился в агитационную поездку делегатов Коминтерна по городам Урала и Сибири. Официально — переводчик, ведь он владел английским, французским и немецким, что делало его уникальным ресурсом для международной делегации. Он переводил речи о светлом будущем коммунизма — и с каждым днём это будущее становилось всё более светлым, а он всё более бледным. Он сидел, слушал эти бесконечные лекции о равенстве, братстве и всеобщем счастье, и единственное, о чём он мог думать, — это о том, как бы поскорее уехать из страны, где счастье настолько обязательно, что его раздают принудительно.

В этой поездке он познакомился со швейцарской журналисткой Анной-Лизой Рюгг, представлявшей в Коминтерне Швейцарскую социал-демократическую партию. Рюгг, вполне возможно, была красивой и обаятельной женщиной, но прежде всего она была билетом на свободу. В начале 1921 года Алехин развёлся с Батаевой и уже 15 марта женился на Рюгг. В том же марте его вызывали на допрос по новому делу — нашли расписку о получении крупной суммы денег, что расценили как связь с деникинской контрразведкой. Дело прекратили, но Алехин понял — пора уезжать.

Через пять недель после свадьбы он получил разрешение на выезд из РСФСР в Латвию. Чтобы его добиться, Рюгг подала прошение одному из руководителей Коминтерна Карлу Радеку. Разрешение завизировал сам заместитель наркома иностранных дел Лев Карахан и начальник Особого отдела ВЧК Вячеслав Менжинский. В мае 1921 года Алехин с женой прибыл в Ригу, оттуда транзитом через Литву направился в Берлин. Свобода. Как только поезд пересёк границу, Алехин, по словам Осипа Бернштейна, оставил жену с маленьким сыном, без обиняков сообщив ей, что он всего лишь использовал её с целью выбраться из России.

В Берлине Алехин сразу же взялся за дело: сыграл короткие матчи с Тейхманом (3:3) и Земишем (2:0), а затем выиграл турниры в Триберге, Будапеште и Гааге, не проиграв ни одной партии. В 1922 году он поделил второе-третье места в Пьештяни и участвовал в Лондонском турнире, где Капабланка одержал уверенную победу, а Алехин занял второе место, оба не проиграли ни одной партии. Там же был подписан Лондонский протокол — документ, который поставил перед претендентами финансовый барьер в 10 000 долларов. Алехин начал копить: он много выступал с сеансами, писал книги, давал интервью, искал спонсоров. И возможно, Алехин, глядя на пустой кошелёк, впервые задумался о том, как бы ему сейчас пригодилась та императорская хрустальная ваза с сусальным золотом, которую Феликс Дзержинский, надо полагать, с удовольствием пристроил у себя в кабинете, когда национализировал имущество Алехиных. И, судя по тому, как быстро всё исчезло, Железный Феликс явно знал толк в хороших вещах — и в том, как их правильно изымать.

Осенью 1922 года Алехин выиграл турнир в Гастингсе, затем переехал в Париж, где с этого времени постоянно проживал. В 1923 году разделил второе место в Маргите, а затем принял участие в турнире в Карлсбаде, который собрал всех сильнейших, кроме Ласкера и Капабланки. Алехин поделил первое место с Боголюбовым и Мароци, обыграв обоих, и получил дополнительные призы за красоту — его партии вошли в историю. Следом — гастроли по Европе и Америке. В марте-апреле 1924 года он занял третье место в Нью-Йорке, уступив Ласкеру и Капабланке в целых 4 очка и подкрепляя веру последнего в свою ментальную беспомощность. До конца года он не выступал, издал сборник «Мои лучшие партии» и книгу о нью-йоркском турнире. В этот же период развёлся с Рюгг и стал жить с Надеждой Васильевой, вдовой генерала — женщиной, которая привыкла жить с мужчиной, который командует. Правда, тот генерал командовал армией, а Алехин командовал фигурами. Видимо, она решила, что это примерно одно и то же.

В 1924 году он поставил мировой рекорд игры вслепую в Нью-Йорке — 26 досок, выиграв в 16 из них. В 1925 году побил свой рекорд в Париже — 27 досок и 22 победы. В том же году он выиграл турнир в Баден-Бадене, где провёл красивейшую комбинацию, в партии против Рети.

Он получил французское гражданство только в конце 1927 года, и это потребовало личного заступничества президента Французской шахматной федерации Фернана Гаварри. Алехин даже отказался от приглашения на московский турнир 1925 года, мотивируя это работой над диссертацией — на самом деле он просто боялся ехать в Россию без иностранного паспорта. В 1925 году он защитил докторскую диссертацию в Сорбонне — на тему «Система тюремного заключения в Китае». Тема, кстати, выбрана не случайно — он явно знал толк в тюрьмах. В 1927 году, перед самым матчем, доктор Алехин выиграл турнир в Кечкемете. Теперь он был готов покорять латинскую Америку.

Часть 3: Буэнос-Айрес

В 1926 году, за год до матча, Алехин лично отправился в Буэнос-Айрес, чтобы убедить аргентинцев финансировать его матч с Капабланкой. Он встретился с представителями шахматного клуба Буэнос-Айреса, провёл переговоры, объяснил, что матч такого уровня привлечёт внимание всего мира. Он сумел убедить членов клуба в том, что матч не будет формальным и не пройдёт в одну калитку. Аргентинцы согласились и выделили не только призовой фонд, но и взяли на себя все организационные расходы: аренду зала, проживание участников, зарплату судьям и прочие расходы. Чудеса дипломатии, которой позавидовал бы и сам Капабланка.

В начале 1927 года на турнире в Нью-Йорке Капабланка разгромил всех, включая Алехина, с отрывом в 2,5 очка, не проиграв ни одной партии, а в личных встречах с претендентом выиграл 2,5:1,5. Многие заговорили, что матч бессмыслен, что Алехин не имеет шансов, что кубинец просто уничтожит претендента, как делал это уже много лет. Например, Рудольф Шпильман, болевший за претендента, небезосновательно говорил, тем не менее, что Алехин не сможет выиграть ни одной партии. Авторы книги «The Oxford Companion to Chess» Дэвид Хупер и Кеннет Уайлд отмечали, что претендент и чемпион во многом предстали противоположностями друг друга. Капабланка имел репутацию элегантного плейбоя и человека слова, был воздержан в еде и не курил, считался одарённым гениальностью свыше позиционным игроком, пренебрегавшим подготовкой к соревнованиям. Алехина, напротив, не любили, считали неискренним и неприятным в общении, он злоупотреблял курением и алкоголем, но все признавали его мастерство комбинации и вложенные усилия, которые привели его к титульному поединку.

Турнир в Баден-Бадене 1925 года. Алехин в окружении коллег демонстрирует блестящий результат - 16 очков из 20 возможных.

И Алехин понимал: в матче персональная подготовка решает больше, чем сиюминутная форма. В августе 1927 года он прибыл в Буэнос-Айрес за месяц до начала матча, чтобы успеть акклиматизироваться и освоиться на новом месте. Но тут у него воспалилась надкостница — пришлось удалить шесть зубов, а так как операция могла стать поводом для переноса матча - Алехин отказался. Капабланка прилетел за несколько дней до старта - расслабленный, улыбчивый, уверенный, что разберётся с этим русским за пару недель. Он даже не готовился. А зачем? Во всех личных встречах Капа без шансов разбирал Алехина, ничья для последнего была редкой удачей. В воздухе витало ощущение, что семь-восемь, максимум десять партий, после которых Капабланка поблагодарит всех за спектакль, заберёт гонорар, трофей и уплывёт домой, а организаторы, почёсывая затылок будут думать, как этот напористый русский приехал, навешал лапшу и свалил в закат забрав 4000 долларов.

К 1927 году Алехин был готов к матчу с Капабланкой так, как не был готов ни к одному соревнованию в своей жизни. Месяцами он сидел в Париже над партиями кубинца, выискивая слабые места, которых, по мнению всего шахматного мира, у Капабланки не существовало. Алехин выяснил, что кубинец слишком осторожен в дебюте, слабоват в эндшпиле для игрока своего уровня и в целом, зачастую слишком полагается на интуицию, не углубляясь в позицию. Он составил целое досье, в котором перечислил все недостатки противника, и разработал дебютные схемы, которые должны были вывести Капабланку из зоны комфорта. Алехин отказался от алкоголя, соблюдал строгий режим и даже провёл тренировочный матч с Максом Эйве в конце 1926 года — выиграл, но играл не в полную силу, чтобы не раскрывать все козыри перед главным боем. В отличие от Капабланки, который жил сегодняшним днём и редко заглядывал в дебютные справочники, Алехин подходил к шахматам как к науке, а не как к искусству.

Александр Алехин за работой, фото в обработке.

16 сентября состоялось открытие матча. Пришёл президент Аргентины Марсело Торкуато де Альвеар, было много цветов, дежурных речей и фотографий. Первая партия стала сенсацией — Алехин выиграл чёрными, впервые в жизни обыграв Капабланку в официальной партии. До этого счёт личных встреч был +5 −0 =7 в пользу кубинца. Ни одного поражения. И вот — первая победа. Капабланка решил, что это случайность. В третьей партии он отыгрался, в седьмой — вышел вперёд, 2:1. Все выдохнули: порядок восстановлен, а хитрый Капа просто сыграл на публику. В одиннадцатой партии Алехин сравнял счёт, в двенадцатой — вышел вперёд, 3:2. Капабланка перестал улыбаться. Ходили слухи, что он менял галстуки после каждой проигранной партии, надеясь на удачу. Галстуки не помогали. В 21-й партии Алехин провёл красивую комбинацию, которую позже включили в учебники, и увеличил счёт до 4:2. Капабланка начал нервничать — сидел над доской всё дольше, делал ходы, которые не были лучшими, и выглядел растерянным. Алехин же был спокоен. Дальше началась затяжная серия ничьих, пока в 29-й партии он наконец не выиграл — счёт стал 4:3. В 27-й и в 31-й партии Хосе имел подавляющее преимущество, но оба раза выпустил. Дважды упустить победу в матче такого уровня — это как дважды удариться об один и тот же косяк. Капабланка сломался. 32-я партия стала решающей — Алехин выиграл, счёт стал 5:3. Теперь Капабланке нужно было выигрывать три партии подряд. 33-я — ничья. 34-я — финальная. Алехин выиграл пешку, перевёл игру в эндшпиль и реализовал преимущество. Капабланка сдался без доигрывания после второго откладывания, прислав записку с поздравлениями.

Итог матча: +6 −3 =25 в пользу Алехина. 34 партии, два с половиной месяца. Это был самый продолжительный матч за звание чемпиона мира на тот момент. Победа стала сенсацией — газеты по обе стороны Атлантики писали о "крушении непобедимого кубинца" и "восхождении русского гения". Алехин с женой отправился в Чили, затем в Барселону, и везде их встречали восторженные толпы. Казалось, что мир готов принять нового короля шахмат.

Можно выделить несколько ключевых факторов такого ошеломительного результата:

1. Феноменальная подготовка. Алехин провёл беспрецедентную по глубине подготовку к матчу, изучив все слабости Капабланки.

2. Психологическая устойчивость. Его способность сохранять концентрацию в течение длительного времени оказалась выше, чем у противника.

3. Преимущество в дебютной подготовке. Постоянные новинки и неожиданные продолжения выводили Капабланку из равновесия.

4. Физическая выносливость. Строгий режим и отличная физическая форма позволили Алехину лучше переносить тяготы матча-марафона.

Алехин против Капабланки - одна из величайших шахматных битв в истории.

В феврале 1928 года в Париже, в Русском клубе, в честь победы Алехина устроили банкет. Это было знаковое событие для русской эмиграции — свой, русский человек обыграл кубинца и стал чемпионом мира. Алехин произнес речь, которая запомнилась надолго: «И вот теперь мой тост за то, чтобы та дикая бесстыдная фантасмагория, которая окутала нашу родину, исчезла бы так же бесследно, как в моей борьбе исчез призрак непобедимости Капабланки». Эмиграция рукоплескала — они услышали то, что хотели услышать. В СССР рукоплескали по-другому. В журнале «Шахматный вестник» вышла статья заместителя наркома юстиции Николая Крыленко, человека, который сам был страстным шахматистом и одним из главных организаторов шахматного движения в стране. Текст назывался: «С гражданином Алехиным у нас всё покончено — он наш враг, и только как врага мы отныне должны его трактовать». Алехин стал персоной нон грата на родине. Его имя вычеркнули из советской шахматной истории почти на тридцать лет. Позже, в том же журнале появилось, вряд ли искреннее, заявление брата Алексея: «Я осуждаю всякое антисоветское выступление, от кого бы оно ни исходило, будь то, как в данном случае, брат мой или кто-либо другой».

Матч-реванш с Капабланкой так и не состоялся. Капабланка требовал реванша и предложил изменить условия — сократить матч до 16 партий, чтобы он не превращался в марафон на выносливость. Алехин отказался. Он заявил, что будет играть только на тех же условиях, на которых сам завоевал титул. Капабланка счёл это трусостью, Алехин — попыткой обойти правила. Переписка между ними стала публичной и язвительной. В 1928 году Капабланка прислал официальный вызов, но Алехин уже договорился о матче с Боголюбовым. Потом были другие претенденты, потом война. Они не играли вместе до 1936 года. Вражда стала публичной — Алехин требовал удвоения гонорара, если в турнире участвовал Капабланка.

В 1928 году Алехин не играл в турнирах. Он вообще не выступал в соревнованиях весь год, сосредоточившись на книгах. Первая — «На пути к высшим шахматным достижениям» — вышла в 1928 году. В ней он подробно разобрал свои лучшие партии, включая матч с Капабланкой, и объяснил, как он готовился к этому матчу. Вторая — о нью-йоркском турнире 1927 года — вышла чуть позже. Он писал их с дотошностью, которая поражала даже его поклонников. Каждая партия, каждый ход — всё было разобрано, проанализировано, объяснено. Алехин готовился укреплять свою корону. Впереди были годы, которые должны были показать, что победа над Капабланкой была не случайностью, а закономерностью.

Часть 4: Чемпион без страны

После победы над Капабланкой и всех связанных с ней скандалов наступил 1928 год — год, когда Алехин вообще не играл в турниры. Он сидел в Париже, писал книги и, наверное, впервые за долгое время просто ковырялся в носу. Но отдых длился недолго — корону надо защищать. В 1929 году первым в очередь встал Ефим Боголюбов — немецкий шахматист русского происхождения, который к тому времени уже плотно обосновался в элите. Матч проходил в Германии и Голландии, состоял из 25 партий, и Алехин выиграл со счётом 11:5 при 9 ничьих. Боголюбов был сильным соперником, но не настолько, чтобы всерьёз угрожать чемпиону.

Первая партия матча Алехин - Боголюбов, 1929.

После матча Алехин вернулся в турниры. В 1930 году он съездил в Сан-Ремо показать мастер-класс, где набил 13 побед, 2 ничьи и 0 поражений. Отрыв от второго места 3,5 очка. В 1931 году в Бледе — 20,5 очков из 26, отрыв от второго места — 5,5 очков. Такие результаты обычно случаются, когда гроссмейстер играет с любителями, но Алехин играл с сильнейшими игроками мира. Алехин уничтожал соперников с такой лёгкостью, будто бы те едва выполнили третий разряд. Играл агрессивно, дерзко и с какой-то злостью, будто бы больше переживал не о изрядно наскучившем первом месте, а о том, сумеет ли он снова уделать оппонента до 30-го хода: «Господин Алехин, как вы думаете, через сколько ходов этот товарищ с усами в неряшливом пиджаке за соседним стулом остановит часы? Хм, ставлю на 25 ходов. Но он чемпион Америки! Тогда я лучше перестрахуюсь и сыграю более консервативно. Моя ставка — 26 ходов».

В 1932 году он отправился в кругосветное турне, которое длилось до мая 1933 года. Он объехал США, Мексику, Гавайи, Японию, Китай, Филиппины, Сингапур, Индонезию, Новую Зеландию, Цейлон, Египет, Палестину и Италию — список городов звучал как маршрут кругосветного свадебного круиза, только вместо невесты у него была шахматная доска. Всего за поездку он сыграл 1320 партий, из которых выиграл 1161, 94 закончились в ничью и проиграл всего 65. В среднем он играл больше трёх партий в день, и при этом побеждал в 88% случаев. В 1933 году в Чикаго он побил рекорд игры вслепую — 32 доски, 12 часов за доской, результат +19 −4 =9. Рекорд продержался до 1937 года, но многие до сих пор считают его величайшим достижением в этом жанре.

В 1934 году Алехин расстался с Надеждой Васильевой и женился на Грейс Висхар, шахматистке, выступавшей в женских турнирах, гражданке США и Великобритании. Грейс, до того, как стала Алехиной, выиграла небольшой шахматный турнир в Токио и сыграла с Александром Алехиным в сеансе в 1933 году. Ее призом стала одна из книг Алехина. Она попросила его подписать книгу, и с этого момента между ними завязались отношения. Они поженились 26 марта 1934 года в Вильфранш-сюр-Мер, недалеко от Ниццы, Франция. Она была на 16 лет старше своего мужа и чрезвычайно богата. У нее был великолепный замок Ла-Шателени в Нормандии и художественная студия в Париже. Судя по всему доктор Алехин был не только королём шахмат, но и чемпионом мира по поиску спонсоров. В том же году Алехин снова встретился с Боголюбовым — второй матч, снова победа: 8 побед, 3 поражения, 15 ничьих. Всё шло к тому, что Алехин будет чемпионом вечно, пока в 1935 году не случился сбой.

Макс Эйве — голландский шахматист, которого никто не считал серьёзным претендентом — неожиданно для всех выиграл матч у Алехина: 9 побед против 8, 13 ничьих. Однако он был подготовлен — в отличие от Алехина, который начал матч уверенно (выиграл первую, третью и четвёртую партии), а потом просто сдулся. Алехин проиграл корону тому, кого никто не воспринимал всерьёз. Потом он быстро, пока на горизонте не появился силуэт Капабланки, подписал контракт на матч-реванш и начал готовиться. Два года он работал над собой, отказался от алкоголя и вернулся к строгому режиму, снова изучал соперника, как когда-то изучал Капабланку. В 1937 году состоялся матч-реванш с Эйве. На этот раз Алехин был готов — он выиграл 10 партий, проиграл 4 и 11 свёл вничью, вернув себе звание чемпиона мира.

Драматичный матч-реванш 1937 года. Алехин возвращает себе звание чемпиона мира в напряженной борьбе с Максом Эйве.

В 1938 году на АВРО-турнире он занял лишь четвёртое-шестое место, пропустив вперёд молодых и амбициозных соперников — Кереса и Файна. Алкоголь давал о себе знать, здоровье ухудшалось, и Алехин всё чаще выглядел уставшим и разбитым. В 1939 году он поехал на Олимпиаду в Буэнос-Айрес, где в матче Франция - Куба должен был встретиться с Капабланкой на первой доске. Однако сборная Куба заменила его на резервиста, чтобы не портить тому личную статистику. Они увидели друг друга только на церемонии награждения - Капабланка получил бурные овации, а Алехин, занявший второе место, демонстративно покинул зал. Это была их последняя встреча.

А потом началась вторая мировая война. Алехин, которому было уже под 50, не подлежал призыву по возрасту и состоянию здоровья, но пошёл добровольцем — то ли от чувства долга перед Францией, которая дала ему гражданство и крышу над головой, то ли оттого что сидеть в Париже и ждать, пока немцы войдут в город, было ещё хуже. Он служил переводчиком во французской армии — сидел в штабе, переводил приказы и, наверное, в перерывах играл сам с собой в шахматы на мятой бумажке. Когда Франция капитулировала, Алехин оказался в зоне оккупации. Денег не было, жить было не на что, и он начал делать то, что умел лучше всего — играть в шахматы. В 1941 году он принял участие в турнире в Мюнхене и занял второе-третье место. Потом были турниры в Кракове, Варшаве, Зальцбурге, Праге — все они проходили под эгидой нацистского Шахматного союза Великой Германии. Алехин объяснял это тем, что у него не было других средств к существованию, и что он пытался сохранить имущество своей жены, которая была американкой и еврейкой, от репрессий.

В марте 1941 года в парижской газете Pariser Zeitung вышла серия из шести антисемитских статей под общим названием "Арийские и еврейские шахматы". В статьях все шахматисты делятся на два типа в зависимости от манеры игры, и эта классификация связывается с расовым происхождением.

Примечание: Дальше, дорогой мой читатель, чтобы быть политкорректным я временно сменю свой стиль с ироничного на нейтральный, и постараюсь вкратце, но исчерпывающе написать о содержании этих статей:

В этих статьях утверждается, что «еврейский» шахматный стиль — это осторожная игра, что есть проявление национальных черт характера: меркантильность, трусость, отсутствие творческого начала, склонность к спекуляции и торгашеству. Шахматы описываются как поле битвы, где еврейские шахматисты избегают честной схватки, прячутся за защитой, не рискуют и пытаются выиграть не силой, а хитростью и мелочным подсчётом. Так же он пишет, что «еврейская школа» сознательно подавляет красоту игры, превращая шахматы в скучную математику. Ласкер характеризуется не просто как «холодный», а как носитель «разрушительного духа», который убивает всё живое в шахматах. Тарраш называется догматиком, чьи правила созданы для того, чтобы задушить любую фантазию.

В то время как «Арийский» стиль — это атакующая игра, которой присущи: смелость, благородство, творческое начало, склонность к созиданию и героизму. Шахматы описываются как поле битвы, где арийские шахматисты идут в открытую схватку, не прячутся, рискуют и пытаются выиграть силой духа, интуицией и красотой комбинаций. Она по мнению автора обогащает игру, превращая шахматы в высокое искусство. Морфи, Чигорин и ранний Стейниц характеризуются как носители «нордического духа», которые создают живую, динамичную игру, полную фантазии и благородных жертв. Самого себя Алехин тоже относит к этому типу.

В тексте проводятся прямые параллели между шахматной доской и расовой борьбой. Утверждается, что «еврейский подход» к шахматам аналогичен еврейскому влиянию в культуре и экономике — везде, по мнению автора, проявляется одна и та же схема: отсутствие созидания, паразитирование на чужом и разрушение традиционных ценностей. Одно из ключевых нацистских понятий — «очищение» от еврейского влияния. Алехин прямо пишет, что требуется институциональный пересмотр и шахматный мир нуждается в «очищении» от еврейской школы, и что пришло время освободить шахматы от этого «балласта».

В заключительных частях статей Алехин пишет, что «еврейские шахматы» завели игру в тупик и что необходимо освободить шахматный мир от этого влияния, вернув ему «арийскую» чистоту, смелость и героический дух и являются единственно правильным путём развития игры.

Очередной выпуск Schach-Ecke der Pariser Zeitung с антисемитскими статьями

Алехин позже утверждал, что статьи были переписаны немецкими редакторами, а оригинальный текст не содержал антисемитских выпадов. В то же время другой исследователь, Жак де Моннье, утверждал, что в 1958 году видел черновики этих статей, написанные Алехиным собственноручно, которые Грейс Висхар перед смертью передала знакомому. Кроме того, аналогичные рассуждения содержатся в интервью, которые Алехин в сентябре 1941 года давал испанской прессе, и в обзорах турниров, которые чемпион мира также публиковал в этой газете. В любом случае, статьи вышли, и Алехин стал ассоциироваться с нацистским режимом. Это пятно будет преследовать его до конца жизни.

С 1941 по 1943 год он играл в турнирах в Германии и на оккупированных территориях. Среди его соперников были Керес, Боголюбов, Юнге — имена, которые ещё недавно были его главными конкурентами, а теперь стали партнёрами по выживанию. Он выиграл несколько турниров, включая так называемый Чемпионат Европы в Мюнхене — соревнование, которое ни один уважающий себя шахматист не признал бы легитимным. Также в этот период Алехин несколько раз давал сеансы одновременной игры вслепую для офицеров вермахта.

Сцена из художественного фильма по роману А. Котова "Белый снег России". Реконструкция одного из самых противоречивых эпизодов в биографии шахматного гения.

В январе 1943 года Алехин заболел скарлатиной — в зрелом возрасте эта болезнь может быть смертельной. Его здоровье, основательно подорванное многолетним и усугубившимся пристрастием к алкоголю, а также пережитыми моральными и физическими потрясениями, неуклонно ухудшалось. В октябре 1943 года Алехин уехал на турнир в Испанию и больше не вернулся на оккупированные территории. После недолгого пребывания в Испании Алехин перебрался в Португалию, где проведёт остаток своей жизни. Он влачил жалкое существование, живя в бедности и зарабатывая на жизнь случайными заработками — участием в скромных местных турнирах, частными уроками шахмат, написанием статей. Грейс осталась во Франции и ждала его до конца войны. Они больше не встретятся.

Часть 5: Несостоявшийся матч

В 1945 году, когда война закончилась, Алехина пригласили на турниры в Лондон и Гастингс. Он обрадовался — наконец-то он сможет вернуться в большой шахматный мир, заработать деньги и напомнить всем, кто он есть. Но приглашения отозвали. Американские и голландские шахматисты пригрозили бойкотом, если Алехин будет участвовать. Его обвиняли в сотрудничестве с нацистами, в антисемитских статьях и в том, что он играл в турнирах под свастикой. Алехин писал письма, объяснял, оправдывался, но ничего не помогало. В конце 1945 года за председательством Эйве был создан комитет по расследованию его деятельности. На повестке стоял вопрос о лишении его звания чемпиона мира и объявлении бойкота. Единственным, кто высказался в пользу Алехина, был Тартаковер; он не только выступил против бойкота, но и попытался организовать сбор средств в пользу чемпиона. В конце концов комитет решил передать вопрос на рассмотрение в ФИДЕ. Алехину было предложено прибыть во Францию для рассмотрения его дела французской шахматной федерацией. Он подал документы для получения разрешения на въезд, но разрешение пришло уже после его смерти.

Единственным лучом света в этой мрачной ситуации стало неожиданное возобновление переговоров о матче с Михаилом Ботвинником. Советский Союз, стремившийся к тотальной шахматной гегемонии и легитимизации своего лидера в ранге чемпиона мира, был готов проигнорировать политические осложнения, связанные с одиозной репутацией Алехина. В начале 1946 года пришло долгожданное официальное согласие ФИДЕ на проведение матча. Казалось, у старого чемпиона появился последний шанс спасти свое наследие, реабилитироваться в глазах мира, вернувшись к тому, что он умел делать лучше всего на свете — к великой борьбе за шахматную корону прямо за доской.

Александр со своим любимым котом Чесс.

Но этому историческому матчу не суждено было состояться. Утром 24 марта 1946 года Александр Алехин был найден мертвым в своем номере в отеле «Парк» в португальском Эшториле. Обстоятельства его кончины были полны мрачного символизма: он сидел в кресле у столика, на котором была аккуратно расставлена шахматная доска с незаконченной позицией, как будто он размышлял над очередной грядущей партией. Официальной причиной смерти был назван несчастный случай — асфиксия, удушье куском мяса, которое вызвало паралич сердца и привело к остановке дыхания. Таким образом, человек, который пережил две мировые войны, две революции, тюрьму в двух странах, воспаление надкостницы и скарлатину, умер от плохо пережёванного куска мяса. Однако обстоятельства его смерти породили множество версий: одни предполагали, что он был убит агентами советских спецслужб, дабы освободить дорогу Ботвиннику и не рисковать титулом в непредсказуемом матче; другие — что его устранила рука таинственного «мстителя» за сотрудничество с нацистами; третьи винили во всем «западных партнеров», не желавших передачи чемпионского титула в СССР.

Советский журнал «Шахматы в СССР» напечатал некролог за подписью Петра Романовского, старого знакомого Алехина по дореволюционным турнирам. В нём говорилось: «Алехин родился и вырос в России. В нашей стране развились его шахматный талант и сила. Советские шахматисты высоко ценят Алехина как выдающегося мастера, внёсшего богатый вклад в сокровищницу шахматного искусства. Но, как к человеку морально неустойчивому и беспринципному, наше отношение к нему может быть только отрицательным». Некролог, в котором сочетаются признание гениальности и публичная порка покойника. В Советском Союзе даже они были идеологически выдержанными и смерть не была оправданием для политической неблагонадёжности.

Алехина похоронили в Эшториле. В 1956 году советские власти выразили желание перезахоронить его в усыпальнице Прохоровых у Новодевичьего монастыря — мол, он же наш, русский, дворянин, родственники там лежат. Но вдова Грейс, которая умерла в том же 1956 году, незадолго до перезахоронения, настояла на Париже. Она хотела, чтобы он лежал там, где провёл большую часть жизни. 25 марта 1956 года прах Алехина перезахоронили на кладбище Монпарнас. На церемонии присутствовали президент ФИДЕ Фольке Рогард и большая делегация из СССР. На надгробии высекли: «Шахматному гению России и Франции». Только вот даты жизни указали неправильно.

Алехин умер непобеждённым чемпионом. Единственный в истории. В 1948 году пять сильнейших шахматистов мира разыграли его корону в матче-турнире, который выиграл Ботвинник. Советский гроссмейстер, который когда-то, будучи 14-летним мальчиком, обыграл Алехина в сеансе одновременной игры, стал его преемником. Алехин остался в истории как человек, который выиграл всё, но потерял страну, уважение и самого себя. Он умер за доской. Он ушёл как шахматист.

Надгробие Александра Алехина на парижском кладбище Монпарнас. Памятник создан шахматистом и скульптором Абрамом Барацем. Надпись гласит: "Шахматному гению России и Франции". Здесь же похоронена жена Алехина Грейс Висхар.

Отталкиваясь от богатого наследия Александра Алехина, можно сказать, что его партии и по сей день остаются источником вдохновения для шахматистов по всему миру. Если вы хотите не просто изучать историю великих игр, но и сами научиться мыслить стратегически, видеть комбинации и строить атаки, как это делали великие мастера, приглашаем вас провести занятие в нашей школе.

Опытные преподаватели помогут вам сделать первый ход на пути к собственным шахматным победам. Запишитесь на пробный урок на нашем сайте, и пусть ваша партия с шахматами будет долгой и успешной.

Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»