Вильгельм Стейниц: Король, свергнутый собственным разумом

Фотопортрет первого чемпиона мира по шахматам.

Глава первая: Кафе «Куропатка»

Представьте себе Прагу, но не ту туристическую, с башнями из открыток и ароматом свежесваренных кнедликов, а самую что ни на есть непарадную — середину тридцатых годов девятнадцатого века, еврейское гетто, где узкие улочки пахнут щами, спорами и вечным желанием пролетария выбиться в люди. В одной из таких улочек в семье портного Йозефа-Саломона Штайница, который шил на заказ, но явно не на герцогов, четырнадцатого мая (или, если верить разным источникам, чуть позже, но самому герою эти споры потом будут до фонаря) случилось пополнение. Мальчика назвали Вольф. В семье, где от двух браков отца набралось тринадцать детей, Вольф девятым, но часть детей умерли младенцами.

Йозеф-Саломон, человек, чья жизнь была посвящена иголке, сантиметру и вечной борьбе с непослушной ниткой, вряд ли думал, что его отпрыск прославит фамилию. Портные обычно не прославляют фамилии. Они просто шьют штаны, пока внуки не начнут шутить, что дед был портным, и на этом всё. Но Вольф уже в детстве проявил характер, который портному ремеслу не способствует: он был упрям, себе на уме и ко всему проявлял интерес, кроме того, что ему навязывали. Шахматы, например, появились в его жизни, когда ему стукнуло двенадцать. И это была классическая история: кто-то показал, как ходят фигуры, и всё — мальчик пропал. Пропал настолько, что в голове у него вместо таблицы умножения начали выстраиваться дебютные схемы, а вместо молитв — варианты атаки на короля. Учителя в еврейской школе, надо полагать, были в лёгком недоумении: парень-то способный, но мысли его витают где-то не там, где положено.

В 1857 году Вольф, видимо, решил, что с именем «Вольф» он выглядит слишком пафосно и сменил его на Вильгельма. Звучало солиднее, имперски так, с претензией. Под этим именем он и отправился покорять Вену, поступив в Политехнический институт. Вена тогда была городом, где звенели шпаги, кружились вальсы и пахло кофе с молоком, а в подвалах и кафе копились молодые люди, которые хотели стать кем-то, но пока были студентами. Вильгельм, выходец из многодетной семьи портного, должен был учиться прилежно, потому что на хлеб ему давали только родительские надежды и собственные руки. Но руки, как выяснилось, тянулись не к чертёжному перу, а к шахматным фигурам.

Чтобы как-то существовать, он начал подрабатывать репортёром — писать заметки, вероятно, о том, что в городе всё спокойно, погода стоит хорошая, а на шахматной арене снова кто-то кого-то разделал под орех. А в свободное от учёбы и писанины время он пропадал в кафе «Куропатка», где быстро освоил шахматные азы. Это заведение в Вене было настоящим клубом для шахматных бродяг, любителей поглазеть на комбинации и, конечно, для игроков на ставку, для которых проигрыш мог означать остаться без обеда на неделю. Стейниц, который был парнем въедливым, неуступчивым и до жути самолюбивым, быстро освоился в этой среде. Он играл жёстко, агрессивно и, что важно, на деньги. Игра на ставку — отличная школа: она отучает от красивых жестов, когда на кону твой ужин.

В 1858 году его приняли в Венское шахматное общество. Звучит торжественно, но на деле это была тусовка таких же, как он — голодранцев и одержимых, которые вместо того чтобы делать карьеру инженера или юриста, тратили вечера на разбор партий. Стейниц в этой тусовке быстро вырос. Сначала третье место в чемпионате общества, потом второе, а в 1861-м он уже всех уделал, выиграв тридцать партий из тридцати четырех. Тридцать из тридцати четырёх — это вам не шутки. Это значит, что соперники выходили из-за стола с чувством глубокой несправедливости мира и желанием больше никогда не видеть этого сурового парня с огромным лбом.

Политехнический институт тем временем смотрел на успехи своего студента с растущим недоумением. Вместо того чтобы сдавать экзамены по сопромату и начертательной геометрии, Вильгельм строил на доске позиции, которые ни один уважающий себя профессор не одобрил бы. Итог был предсказуем: после года обучения его отчислили. Формулировка, скорее всего, была вежливой — что-то вроде «не сдал очередные экзамены», но по сути это означало: «выбирай, парень, кем ты хочешь быть — инженером или шахматным бомжом». Какой вариант выбрал Стейниц, думаю, не стоит говорить. И это решение, как ни странно, оказалось одним из самых правильных в его жизни, хотя в тот момент, когда он выходил из института с пустыми карманами и полной головой ферзевых гамбитов, окружающие наверняка крутили пальцем у виска.

В 1862 году в Лондоне, куда на Всемирную выставку съезжались люди со всей Европы, затеяли международный шахматный турнир. Венское шахматное общество, которому было лестно показать своего лучшего бойца, делегировало Стейница. Молодой человек, только что вылетевший из института, без гроша в кармане, но с уверенностью, что он знает об игре больше, чем эти напыщенные англичане, погрузился на поезд и отправился покорять столицу Британской империи.

Турнир он отыграл… скажем так, без фанфар. Шестое место из четырнадцати. Восемь очков из тринадцати, причём два очка ему пришли сами — соперники просто не явились. С виду — результат никакой, проходняк. Но есть два «но». Во-первых, это был его первый крупный международный старт, и он вообще оказался в призовой шестёрке, что уже неплохо для дебютанта. Во-вторых, он сыграл одну партию, после которой на него обратили внимание. Против некоего Огастаса Монгредиена Стейниц выдал комбинацию, которую потом перепечатывали все шахматные журналы Европы. Пожертвовал ладью, потом ещё коня, устроил королю противника такие мытарства, что тот, наверное, проклял день, когда взял в руки фигуру. Эту партию признали красивейшей на турнире. И это важно не потому, что Стейниц был красавчиком-комбинатором — хотя в ту пору он был именно им, романтиком жертв и атак. Важно другое: после турнира он решил остаться в Лондоне. Не поехал назад в Вену доучиваться, не вернулся к родителям в Прагу. Просто взял и остался.

Лондон шестидесятых годов девятнадцатого века был шахматной Меккой. Там были клубы, там были газеты, там были деньги и, главное, там были люди, готовые играть на ставку. Стейниц поселился в городе и начал делать то, что умел лучше всего: выигрывать у местных мастеров. Он играл в ресторане Simpson's Divan, где джентльмены после обеда любили поглазеть на шахматные баталии. Соперники попадались разные, но почти всех он обыгрывал, причём настолько уверенно, что часто давал фору — пешку, ход, а то и то и другое вместе. Это был не столько способ заработать на хлеб, сколько способ заявить: я здесь главный.

В 1863 году он встретился с Джозефом Генри Блэкберном — британской звездой, которая тогда считалась одним из сильнейших в мире. Изрядно заматеревший в боях с сильнейшими Стейниц сотворил сенсацию: разобрал его со счётом 7:1 при двух ничьих. Блэкберн, надо отдать ему должное, оказался мужиком с характером — он не затаил обиду, они потом много лет играли и даже дружили, насколько это вообще возможно между двумя такими упрямцами.

В 1866 году Стейниц вызвал на матч легенду Адольфа Андерсена. Тот самый, кто выиграл первый международный турнир в Лондоне в 1851-м, кто считается сильнейшим шахматистом мира после того, как Пол Морфи, разгромивший Андерсена, внезапно покинул чат. Андерсен был воплощением «романтической школы»: жертвы, атаки, красота любой ценой, защита — для слабаков. Стейниц, который ещё вчера был таким же романтиком, сейчас почему-то решил, что красота — это хорошо, но победа — это лучше. И что атака без позиционной подоплёки — это, по сути, игра в рулетку. Справедливости ради, стоит заметить, что такой подход на сегодняшний день считается самым верным и Вильгельм, со своим революционными идеями, безусловно, сильно опережал своё время.

Матч играли до восьми побед. Началось с того, что Андерсен выиграл первую партию. Потом Стейниц взял четыре подряд. Потом Андерсен сравнял. Зрители, должно быть, сидели с открытыми ртами. Итог — 8:6 в пользу Стейница. Ни одной ничьей — просто рубка на выживание. Примечательно, что когда Андерсен играл белыми, он из семи партий в шести выбирал гамбит Эванса — острейшее, бескомпромиссное начало. А когда Стейниц играл белыми, он пять раз ставил королевский гамбит. Ибо дух времени был таков, что считалось: настоящий мужчина гамбит не отклоняет, и Андерсен снова и снова принимал гамбитную пешку и лез в мясорубку. Стейниц же, который только начинал формулировать для себя идеи о том, что в шахматах главное — не красота жертвы, а правильность позиции, воспользовался этим сполна.

Кафе Rebhuhn (Куропатка) в Вене. Наши дни.

После этой победы многие, включая самого Стейница, стали считать его чемпионом мира. Официального титула тогда ещё не было, но в шахматном мире сложился консенсус: раз ты побил сильнейшего, значит, ты и есть сильнейший. Стейниц, человек самолюбивый и к своей репутации относившийся крайне трепетно, эту дату — 1866 год — потом всегда называл началом своего чемпионства. И если присмотреться к его дальнейшей жизни, в этом есть резон: следующие двадцать лет он, по сути, никому не отдавал неформальное звание, хотя были и неудачи, и поражения, и моменты, когда казалось, что корона качнулась.

В конце шестидесятых, случился эпизод, который Стейницу, скорее всего, снился в кошмарах. В конце 1866-го он сыграл матч с Генри Бёрдом — крепким английским мастером. Выиграл, но с трудом: 7:5 при пяти ничьих. Победа есть победа, но Бёрд после матча, известный своим острым языком, бросил фразу, которая попала в цель: мол, Морфи мог бы давать Стейницу вперёд пешку и ход. То есть тот самый Пол Морфи, который ушёл из шахмат в расцвете сил, всё ещё считался эталоном, а Стейниц, только что побивший Андерсена, Блэкберна, Бёрда, оказывался в глазах некоторых всего лишь вторым номером после американского гения, который давно уже не играет.

Это задело честолюбивого Стейница. Задело настолько, что он, видимо, начал всерьёз переосмысливать свой подход к игре. Он уже тогда, в конце шестидесятых, начал подозревать, что комбинационная школа, какой бы красивой она ни была, ведёт в тупик, если не опираться на позиционные принципы. Позже он сам писал, что после турниров в Париже (1867) и Баден-Бадене (1870), где он не смог занять первое место, он «вынужден был призадуматься». В переводе с вежливого на русский это означало: «Я злился, бесился, не понимал, как эти выскочки меня обходят, и в конце концов сел разбираться, где я лажаю». Результатом стала теория, которая перевернула шахматы. Но до её триумфального шествия было ещё далеко, и публика, которая любила эффектные жертвы, встретила новые идеи Стейница без особого энтузиазма. Ему предстояло изобрести позиционную школу и почти в одиночку десять лет доказывать, что это не занудство, а высшая математика шахмат. И делать это он будет с таким упорством, что враги будут плодиться быстрее, чем количество сыгранных партий.

Глава 2: Чернильная война

Итак, к началу 1870-х годов Вильгельм Стейниц, выходец из пражского гетто, бывший студент-недоучка, а ныне признанный (по крайней мере, им самим) сильнейший шахматист мира, обосновался в Лондоне. Жил он скромно, без особого шика, но при этом умудрился обрасти такой сетью амбиций, обид и теоретических убеждений, что любое прикосновение извне вызывало у него реакцию, достойную оголённого провода. Внешне он уже начинал походить на того самого Стейница, которого потом запомнит история: мощная голова с огромным лбом, рыжеватая борода, которая со временем станет совсем седой, и тяжёлый и пристальный, пронизывающий взгляд.

В 1872 году он встретился с молодым Иоганном Цукертортом. Тот был немцем, тихим, въедливым, с виду напоминал скромного бухгалтера с чёрной густой бородой и задумчивым, непритязательным взглядом. До этого момента он ничем особо не блистал за пределами Германии, и матч со Стейницем воспринимался как тренировочный спарринг для чемпиона. Стейниц выиграл его со счётом 7:1 при четырёх ничьих. Цукерторт ушёл в тень, но, как потом выяснится, не простил и не забыл. А Стейниц, окрылённый, отправился на турнир в Вену, который должен был стать его звёздным часом.

Турнир 1873 года в Вене был устроен так: играли микроматчи до двух побед. Стейниц выиграл десять микроматчей из одиннадцати, проиграл только Блэкберну, с которым потом в финале разобрался 2:0, и получил первый приз — 2000 гульденов. Позже, гульден был упразднён и в 1892 году его сменила австро-венгерская крона, но теоретически на сегодняшний день это составляло бы примерно 80.000 российских рублей, что весьма солидно для непопулярной на тот момент настольной игры. Казалось бы, вот он, триумф. Но именно на этом турнире начали проявляться первые трещины в отношениях Стейница с публикой и коллегами. Потому что играл он уже не так, как раньше.

Публика, привыкшая к тому, что шахматы — это когда фигуры летают по доске, кони жертвуются на f7, а король противника получает мат после красивого вскрытого шаха, смотрела на партии Стейница и… скучала. Он не бросался в атаку сломя голову. Он медленно, методично, как минёр, устанавливающий взрывчатки замедленного действия, перекрывал сопернику все возможности для контригры. Он создавал позиции, в которых противник задыхался не от количества угроз, а от отсутствия нормальных ходов. Это было настолько непривычно, что зрители, а заодно и многие игроки, решили: Стейниц просто перестал уметь красиво играть. Он стал занудой, трусом, который боится риска. Никто ещё не понял, что они присутствуют при рождении новой шахматной парадигмы. Позже данный стиль игры, доработав и усовершенствовав возьмёт на вооружение Тигран Петросян, но о нём вы сможете прочитать в соответствующем разделе.

Сам Стейниц, получив приз и почувствовав себя королём положения, решил, что пора бы ему заняться чем-то более серьёзным, чем просто выигрывать партии. Нужно было учить этих неблагодарных тупиц, как правильно играть. И тут судьба подкинула ему подарок. В январе 1873 года ему поступило предложение от английского журнала «Филд» (The Field) стать редактором шахматного отдела. «Филд» был солидным изданием — там писали про охоту, рыбалку, спорт. Шахматный раздел там был, но вяленький, без искры. Стейниц согласился и на следующие девять лет, по сути, завязал с серьёзными турнирами. Девять лет! Он будет только изредка выходить к доске, давать сеансы одновременной игры, иногда играть вслепую (чем, кстати, владел блестяще), но основным его полем битвы станет бумага.

Стейниц и Ласкер в Филадельфии.

И вот тут начинается самое интересное, потому что Стейниц-журналист — это человек, которого, если бы он жил в наше время, давно бы заблокировали во всех соцсетях за неуживчивый характер и несоблюдение правил ведения дискуссии. Он писал статьи, в которых разбирал партии, и делал это так, будто преподавал в школе для умственно отсталых. Каждый его комментарий был пропитан уверенностью в собственной непогрешимости. С присущей ему надменностью он не просто указывал на ошибки — он объяснял, почему игравший белыми идиот, который вышел в магазин за хлебом, и случайно перепутав дверь попал на шахматный турнир, а играющий чёрными безнадёжный олигофрен, который не может этим воспользоваться. При этом среди потока словесного уничтожения была и конструктивная критика: он описывал понятие позиционной оценки, объяснял, что атака имеет смысл только тогда, когда позиция противника уже ослаблена, что пешечная структура — это каркас, на котором всё держится, и что короля, между прочим, можно и нужно использовать как активную фигуру, а не прятать в угол, как трусливого зайца.

Проблема была в том, что коллеги-шахматисты, которые тоже писали в свои журналы, с таким подходом были категорически не согласны. Особенно Цукерторт, который после разгрома 1872 года не исчез, а уехал в Германию, набрался сил и теперь вместе с журналистом Леопольдом Гоффером редактировал «Чесс Мансли» (Chess Monthly). Журнал был авторитетный, конкурировал с «Филдом», и когда Стейниц в 1881 году опубликовал разгромную критику аннотаций Цукерторта к партиям берлинского турнира, началось такое, что шахматный мир замер в ужасе и восторге одновременно.

Это назвали «чернильной войной» (Ink War). Два журнала, два главных редактора, два шахматиста с непомерным самомнением обменивались такими пассажами, что современные интернет-баталии покажутся вам вежливой беседой в английской гостиной за чашкой ароматного чая. Стейниц писал о своих оппонентах в том духе, что они не то что шахмат не понимают, они вообще не способны к логическому мышлению. Цукерторт и Гоффер отвечали тем же, намекая, что Стейниц, видимо, слишком много о себе возомнил, раз его позиционная теория — это просто оправдание его собственной трусости за доской. Стейниц, в свою очередь, предложил разрешить спор матчем — и, разумеется, на условиях, что он обязательно даст им фору. Потому что он же чемпион, а они кто? Цукерторт, который к тому моменту уже был готов к реваншу, на такое не согласился, и война продолжилась на страницах.

Эта полемика, в которой Стейниц проявил себя как человек с характером настолько сложным, что мог бы послужить материалом для отдельного тома энциклопедии Зигмунда Фрейда «Регистр пациентов с манией величия», в конце концов привела к тому, что в конце 1882 года его попросили из «Филда». Дипломатично, но твёрдо. Типа, вы, Вильгельм, замечательный шахматист, но давайте-ка вы к нам больше не пишите, а то наши читатели уже начали путать шахматный раздел с рубрикой жёлтых новостей и скандальной хроники. К этому моменту Стейниц, оставшись без постоянной журналистской работы, но с огромным багажом идей и ещё более огромной обидой на весь шахматный мир, который не ценит его гениальных прозрений, решил, что пора бы ему сменить обстановку. И желательно — континент.

Тут надо сказать, что он уже успел съездить в США в конце 1882 года. Съездил с гастролями: давал сеансы в Филадельфии, Нью-Йорке, Балтиморе, Новом Орлеане. Американцы, которые в шахматах тогда считались людьми второго сорта после европейцев, смотрели на австрийского гения с почти религиозным трепетом. Стейниц чувствовал себя там королём. Потом он заскочил на Кубу, где вынес местного чемпиона Селсо Гольмайо Зупиде в одни ворота. И вот в 1883 году, после очередного лондонского турнира, где его обошёл всё тот же Цукерторт, Стейниц принял решение: хватит с меня этой старой Европы с её интригами и непониманием. Он собрал вещи и отправился в Нью-Йорк.

В Нью-Йорке его ждала новая жизнь. В 1888 году он станет гражданином США и сменит имя на Уильяма. А пока что он просто сильный, злой и неоценённый по заслугам шахматист, который вот-вот провернёт одну из главных афер в истории шахмат — сделает так, что его, наконец, официально признают чемпионом мира. Для этого ему нужно было всего лишь переиграть старого врага, убедить американских меценатов расстаться с деньгами и придумать такую формулировку, чтобы никто не мог усомниться: победитель этого матча — и есть чемпион мира.

Но до того, как это случится, ему предстояло ещё несколько лет вести переговоры, переписываться, ругаться, мириться, снова ругаться и в конце концов дождаться того момента, когда Цукерторт, которого тоже уже тошнило от этих игр, согласится пересечь океан и сыграть на территории своего обидчика.

А ещё в 1885 году, когда переговоры только начинались, Стейниц, который не мог жить без журналистики, основал собственный журнал — «International Chess Magazine». Теперь он сам себе был главный редактор, сам себе цензор и сам себе главный скандалист. Никто его оттуда уже не мог выгнать, потому что он сам платил за печать. Журнал стал его личной трибуной, откуда он вещал истину, разносил врагов и потихоньку готовил шахматный мир к тому, что скоро состоится матч, после которого всё будет по-другому.

Оставалось дождаться 1886 года. Года, когда два авантюриста, за плечами у которых были годы взаимной ненависти, обиды, нереализованного реванша и десятки статей с оскорблениями, наконец-то сядут за доску в трёх американских городах, чтобы выяснить, кто из них действительно лучший. И когда Стейниц, которому было уже под пятьдесят, а Цукерторту — чуть за сорок, начнут эту партию, никто уже не сможет сказать, что титул чемпиона мира — это просто громкое слово. Потому что теперь у него будут правила, деньги и подписи под договором.

А пока что Уильям, который Вильгельм, который Вольф сидел в Нью-Йорке, правил свой журнал, смотрел на статую Свободы, которую только-только установили в гавани, и, вероятно, думал о том, что вот она, настоящая свобода — когда можешь наконец-то доказать всем этим европейским снобам, что их романтическая школа с красивыми жертвами — это просто неумение защищаться. И что он портной по происхождению, инженер-недоучка, журналист-скандалист, на самом деле умнее всех их, вместе взятых. А подтвердить это за доской, как выяснится в 1886 году, он умел всё ещё блестяще. Даже несмотря на то, что многие считали его старым, выдохшимся занудой, который только и умеет, что портить людям настроение своей позиционной игрой.

Первый матч за звание чемпиона мира: Вильгельм Стейниц (справа) против Иоганна Цукерторта, 1886 год.

После изматывающих переговоров матч за звание первого официального чемпиона мира между Стейницем и Цукертортом был наконец назначен на 1886 год. Условия были спартанские: играли до десяти побед, кочуя по трём американским городам. Старт для новоявленного теоретика оказался оглушительно провальным — Цукерторт, игра которого напоминала яркий и хаотичный карнавал, выиграл четыре из первых пяти партий. Казалось, всё кончено, и стройное здание позиционной теории вот-вот рухнет под аплодисменты сторонников старой школы. Но именно в этот момент и проявилась её главная, ранее скрытая суть: она была создана не для блицкрига, а для долгой, тотальной войны на истощение. И дальше то ли Иоганн расслабился посчитав, что разделает старпёра под орех, то ли Вилли ещё глубже сел в оборону, при этом продолжая методично проводить изощрённую пытку, с каменным лицом, копить те самые микроскопические преимущества, ставить соперника в слегка неудобные, но не катастрофические положения, выматывая его нервы этой неспешной, лишённой всякого блеска вознёй. Блестящий тактик Цукерторт, исчерпавший запас вдохновения и сил в начале марафона, стал давать сбои. И тогда Стейниц, не меняя выражения лица, начал медленное, неотвратимое контрнаступление. Десятую, решающую победу он одержал в двадцатой партии, поставив точку в матче со счётом 10 побед против 5.

Так, в 1886 году, Вильгельм Стейниц официально стал первым в истории чемпионом мира по шахматам. Он доказал, что его методика, при всей её внешней занудности, работает даже в самой безвыходной ситуации. Однако радость триумфа оказалась недолгой, потому что звание чемпиона, как быстро выяснилось, лишь привлекало к нему новых, куда более фанатичных и талантливых охотников за короной, один из которых обожал разыгрывать гамбит Эванса и имел привычку писать язвительные письма из Петербурга.

Глава 3: Война со здравым смыслом

Став официальным чемпионом, Стейниц решил, что наконец-то может расслабиться и наслаждаться жизнью — например, читать хвалебные оды о себе в газетах. Однако выяснилось, что звание чемпиона работает как мощный магнит для всяких искателей приключений, которые считали, что его голова на плечах держится недостаточно крепко. Первым в очереди стоял старый знакомый Генри Бёрд, но Стейниц, помня его язвительные шуточки про Морфи, просто сделал вид, что вызов написан неразборчивым почерком и его можно смело выкинуть в корзину. Настоящая же головная боль пришла с холодного северо-востока, из Петербурга, в лице Михаила Чигорина.

Если Стейниц видел в шахматах строгую науку вроде бухгалтерского учёта, то для Чигорина это было нечто среднее между поэзией и кулачным боем на ярмарке. Теории чемпиона вызывали у русского мастера не научный интерес, а желание хорошенько над ними посмеяться. Особенно его веселил любимый конёк Стейница — «улучшенный» вариант в гамбите Эванса, который при ближайшем рассмотрении напоминал попытку собрать паровоз из деталей детского конструктора. Чигорин регулярно брал этот вариант и на глазах у всей публики разбирал его на запчасти, что, естественно, бесило чемпиона до белого каления. Их отношения окончательно испортились после серии статей, где они поливали друг друга таким количеством чернил, что хватило бы на выпуск отдельной газеты.

Поэтому когда кубинские меценаты, любившие горячие зрелища, предложили Стейницу самому выбрать себе жертву для показательного матча, он, не моргнув глазом, указал на Чигорина. Мол, раз такому умнику неймётся, пусть приедет в Гавану и на месте узнает, кто тут главный по шахматной науке. Первый матч в 1889 году прошёл для Стейница относительно гладко — он победил с убедительным счётом, после чего, видимо, рассчитывал, что русский мастер с позором удалится в свои снега. Однако Чигорин лишь разозлился ещё сильнее и, придумал гениальный план залезть тому под кожу, вызвав чемпиона на дуэль по телеграфу. Две партии, сыгранные таким экстравагантным способом, Чигорин выиграл, устроив Стейницу публичную порку на радость всей шахматной публике. После этого позора Стейницу ничего не оставалось, как согласиться на второй матч, который и состоялся в 1892 году.

Чемпион мира Вильгельм Стейниц (справа) играет с Михаилом Чигориным. 1892 год.

Второй матч напоминал не столько интеллектуальное состязание, сколько пьяный мордобой в подворотне, где оба противника уже порядком устали, но продолжали размашисто бить друг друга со всей дури. Стейниц вёл в счёте, но Чигорин висел на нём как банный лист, не давая тому оторваться и создать гандикап. Всё решилось в двадцать третьей партии, где русский мастер, наконец, загнал чемпиона в такую кашу, из которой, казалось бы, нет никакого выхода. Видя неминуемый крах, Стейниц в отчаянии плюнул на все свои принципы и отдал фигуру, надеясь на чудо. Тот, уже мысленно прикидывая, как поедет домой с чемпионским титулом, в самой простой выигрышной позиции ухитрился получить мат в два хода. Получилось, что величайший систематизатор шахмат удержал корону не благодаря своей науке, а из-за чудовищного ляпа оппонента, который в клубе любителей посчитали бы признаком начинающегося слабоумия.

Пока чемпион выяснял отношения с упрямым русским, на горизонте тихо, но уверенно выросла новая проблема по имени Эмануил Ласкер. Молодой немец смотрел на теоретические баталии Стейница и Чигорина как взрослый на детскую ссору из-за игрушки — с лёгким недоумением и ленивой мыслью, что, возможно, оба они немного не понимают, во что играют. В 1894 году, когда Стейницу было уже под шестьдесят, а его здоровье заметно пошатнулось от постоянных стрессов и, если верить косвенным намёкам в мемуарах современников, избытка гаванского рома, который тогда ещё не называли антидепрессантом, но функции он выполнял исправно. Стейницу было пятьдесят восемь, несмотря на колоссальную разницу в возрасте в тридцать два года он принял вызов. А почему бы и нет? Он уже дважды защитил титул, он чемпион мира, он создатель теории, которую все изучают. Какой-то математик из Берлина, который начал серьёзно играть только несколько лет назад, не может ему угрожать. Он тогда ещё не знал, что «выскочка» Ласкер был молодым, выносливым, умным, хладнокровным и, в отличие от романтиков вроде Чигорина, прекрасно понимал позиционную школу.

Ласкер, который к тому моменту глубоко впитал в себя революционные идеи чемпиона, в отличие от других оппонентов, умел ждать, терпеть и в целом, играл крепче, жёстче и без малейшего пиетета, словно говорил: «Всё, что вы придумали, Вильгельм, я усвоил. Но я добавлю кое-что от себя, например, победу». Матч, кочевавший из Нью-Йорка в Филадельфию, а оттуда в Монреаль, быстро превратился для Стейница в тяжёлое испытание — Ласкер выигрывал партию за партией не разбрасываясь громкими заявлениями. Он просто показывал, что время старого чемпиона безвозвратно ушло. Итоговая победа Ласкера была убедительной: десять побед против пяти при четырёх ничьих.

После матча он, как обычно, нашёл кучу объяснений: плохое самочувствие, усталость от переездов, неудачный выбор гостиницы. Но в глубине души он знал правду. Ласкер оказался лучше. Не потому что у него была какая-то сверхновая теория, а потому что он был моложе, быстрее и не делал глупостей. Ирония судьбы заключалась в том, что Ласкер, в отличие от многих современников, относился к Стейницу с огромным уважением. Он считал его не просто сильным игроком, а настоящим философом шахмат, и свои победы он строил на тех самых позиционных принципах, которые Стейниц разрабатывал годами. По сути, ученик побил учителя его же оружием. Приятного в этом, конечно, было мало.

Оставшись без короны и с пошатнувшейся репутацией, Стейниц, тем не менее, не думал уходить на покой. Он продолжил колесить по турнирам, пытаясь доказать, что ещё может дать жару молодым. В 1895 году в Гастингсе собрался турнир, какого мир ещё не видел — все сильнейшие шахматисты планеты, включая нового чемпиона Ласкера и его побеждённого предшественника. Стейниц занял пятое место. Не позор, но и не повод для гордости. Зато именно на этом турнире он сыграл партию, которая до сих пор считается одной из самых красивых в истории шахмат — против немецкого мастера Курта фон Барделебена. Он разорвал позицию соперника в клочья, пожертвовав чуть ли не всю армию, и загнал короля в матовую сеть с такой виртуозностью, что даже видавшие виды ветераны ахнули. Эта партия стала напоминанием: тот Стейниц, который когда-то громил Андерсена, никуда не делся, он просто теперь появляется только в лучшие свои вечера.

В 1896 году в Санкт-Петербурге прошёл матч-турнир с участием Ласкера, Стейница, Чигорина и американского вундеркинда Гарри Пильсбери. Стейниц занял второе место — позади Ласкера, но впереди Чигорина и Пильсбери. Вроде бы неплохой результат для шестидесятилетнего старика, который год назад потерял титул. Но самому Стейницу этого было мало: он хотел реванша. И Ласкер, который с большим уважением относился к своему предшественнику, согласился. Результат оказался ещё более печальным — Ласкер победил с разгромным счётом 10:2, показав, что первый матч был закономерностью.

Именно после этого сокрушительного поражения у Стейница, остановившегося в московской гостинице, и начались странности, которые трудно было списать на усталость или перелёт. Он говорил, что из него исходит электрический ток, который передвигает фигуры на доске, жаловался на голоса в голове и в целом производил впечатление человека, который потихоньку съезжает с катушек. Его поместили в психиатрическую клинику. Да, того самого Стейница, который двадцать лет назад учил весь мир логике и позиционной оценке, закрыли в палате для буйных. Существует версия, что Стейниц всерьёз анализировал с доктором свои телепатические партии и искренне обижался, когда Корсаков переводил разговор на более приземлённые темы, вроде супа или графика приёма микстуры. Через месяц его выписали потому, что врачи просто не знали, что с ним делать дальше. Смирительная рубашка не выход, седативная микстура не помогала, а Корсаков уже тоже стал поигрывать в воображаемые шахматы.

В марте 1897 года экс-чемпиона выписали. Вернувшись в Вену с пошатнувшейся репутацией, Стейниц, тем не менее, не думал уходить на покой. Он продолжил колесить по турнирам, пытаясь доказать, что ещё может дать жару молодым. Но его игра уже не была прежней, а конкуренция становилась только жёстче. Он всё больше походил на старого боксёра, который выходит на ринг, прекрасно зная, что проиграет, но не в силах отказаться от привычного дела всей жизни. Его некогда революционные идеи постепенно становились обыденностью, а сам он превращался в живую легенду, которую все уважали, но за серьёзного соперника уже не принимали.

Вильгельм Стейниц и Эмануил Ласкер во время матча за звание чемпиона мира 1894 года.

Глава 4: Забвение

Первая жена Каролина умерла ещё в 1892 году, трёх лет не дожив до того момента, как её муж потерял корону. Дочь Флора ушла из жизни ещё раньше — в 1888 году, в возрасте двадцати двух лет, от болезни сердца, и Стейниц, по свидетельствам современников, так и не оправился от этого удара. Он женился второй раз — на женщине по имени Элизабет, которая была младше его на 28 лет, и даже успел завести двух детей, сына и дочь. Но это не сделало его счастливым. Или, по крайней мере, не помогло ему сохранить рассудок.

Деньги, которые он заработал за годы выступлений, куда-то исчезли. Журналы закрылись. Старые друзья остались в Европе, а в Америке он был чужим — мигрантом с тяжёлым акцентом и странными замашками. В 1899 году он в последний раз сыграл в крупном турнире в Лондоне — занял десятое-одиннадцатое место, что для бывшего чемпиона мира было просто унизительно. Он вернулся в Нью-Йорк, где жил в бедности, почти нищенствовал, и всё чаще впадал в состояния, которые окружающие называли «странностями».

И вот тут начинается самое интересное для тех, кто любит копаться в чужом несчастье с видом знатока. Современники, а за ними и многие историки шахмат, любили повторять, что Стейниц «сошёл с ума от гордости и предубеждений». Красивая версия, почти литературная — гений, не вынесший ударов судьбы, тихо тронулся умом и отправился в палату номер шесть. Проблема в том, что она удобная, но ленивая, поверхностная, если угодно. Присмотревшись повнимательнее мы увидим, что никакого резкого «схождения с ума» не было. Был медленный, мучительный распад человека, который всю жизнь жил на пределе нервной системы и никогда не умел просить о помощи. Стейниц всегда был странным — ещё в Вене, ещё до титулов и славы. Просто когда ты выигрываешь, твои странности называют «эксцентричностью гения», а когда проигрываешь — «психическим расстройством». Диагнозы меняются в зависимости от турнирной таблицы, это давно известно. Он не был сумасшедшим с детства — он начал бредить и разговаривать с призраками прошлого после того, как потерял всё: жену, дочь, титул, деньги, репутацию, как сказали бы в Бруклине. И если честно, кто бы на его месте не сошёл с ума? Стейниц же остался верным шахматам до конца своих дней, пусть и с нюансами.

В феврале 1900 года его снова госпитализировали в психиатрическую больницу на острове Уорда в Манхэттене. Опять говорил про электричество, про то, что невидимые силы управляют шахматными фигурами, про заговоры и врагов. В апреле его выписали — улучшение было недолгим. В августе его снова привезли в ту же больницу, и двенадцатого числа он умер от сердечного приступа. Ему было шестьдесят четыре года.

Похоронили Вильгельма Стейница, первого официального чемпиона мира по шахматам, человека, который перевернул игру с ног на голову, на кладбище Evergreens в Бруклине. Деньги на похороны дал Немецкий союз журналистов — потому что у самого Стейница их не было. Его вдова Элизабет с двумя маленькими детьми после этого исчезает из всех архивов. Куда они делись, никто не знает. Возможно, сменили фамилию, возможно, уехали куда-то далеко, чтобы никто не напоминал им о старом сумасшедшем гении, который когда-то был общепризнанным королём шахмат.

В шахматных учебниках его имя осталось навсегда: варианты Стейница в испанской партии, французской защите, шотландской партии, гамбит Стейница в венской партии — всё это живет до сих пор. Каждый начинающий шахматист, который учится, что «пешки — душа шахмат», повторяет его идеи, даже если никогда не слышал его имени. А он лежит где-то в Бруклине, и мало кто знает, где именно. Железный памятник на могиле поставили уже в двадцать первом веке, через сто с лишним лет после смерти. Потому что шахматный мир, как и сам Стейниц, всегда всё делал с опозданием.

Вильгельм Стейниц, первый официальный чемпион мира по шахматам (1886–1894), похоронен на кладбище Evergreens Cemetery в Бруклине, штат Нью-Йорк, США. Похороны организовал Немецкий союз журналистов, в котором состоял Стейниц.

Стейниц учил, что победа начинается с правильной оценки позиции.

Если вы узнали в этих историях не просто факты из XIX века, а живого, страстного и немного неудобного человека, который перевернул игру — нам по пути. Он ошибался, бесился, падал и снова вставал за доской. Именно это мы и ценим в шахматах: не только сухие варианты, но и характер, логику и ту самую «позиционную школу», которую Стейниц создавал годами.

Не нужно сразу записываться в чемпионы. Приходите на 👉 бесплатный пробный урок — без обязательств и без дурацких тестов. Просто покажите, как вы играете и где, как вам кажется, буксуете. А мы посмотрим, чем система Стейница (и живые тренеры, которые её понимают) может помочь именно вам.

Шахматы — это не про возраст и не про громкие титулы. Это про свежий взгляд на старую игру. Ждём.

Автор: Руслан Мухамадиев
Основатель и тренер школы шахмат «Белые и чёрные»
© «ChessBC.ru»